Олег Юхт, який пережив катування в окупації: Це відморожені негідники, які свідомо вчиняють моторошні злочини
Уляна Стельмашова
«Я й досі не можу повірити, що таке може відбуватися насправді. Я багато читав про тортури НКВС та МДБ у середині 20 століття, але розум відмовлявся приймати, що таке можливо зараз, у 21 столітті. Заснути не виходило, і аж ніяк не через постійні обстріли та прильоти, до яких я і моя сім'я тоді вже звикла. Вранці боліли усі м'язи, поворухнути ногою чи рукою було проблематично. Відрізання канцелярським ножем, удар кувалдою... Я не можу повірити, що це реальність. Я поки що не розумію, як із цим жити».
Це частина посту на Facebook, який опублікував директор харківської телекомпанії «АТН» Олег Юхт. Зі своєю великою сім’єю він три місяці провів в окупації у заблокованому селі Борщова Харківської області, недалеко від кордону з терористичною Росією. Олег з дружиною, четверо дітей, двоє батьків та одна собака. Їм дивом вдалося виїхати і нині сім’я у безпеці на території Німеччини.
Олег Юхт пережив катування на так званому «підвалі». «Моє життя, яким воно було раніше, закінчилось. Все, що у нас було, вони відібрали», - каже директор каналу «АТН».
В інтерв’ю «Центру політичного консалтингу» він погодився розповісти про пережите. Що він думає про так званих «хороших росіян»? Як можна повертатися у село, де його здали свої ж українці? Як росіяни свідомо застосовують відпрацьовану методику катувань?
Олег відповідав російською, тож розмову друкуємо мовою оригіналу.
Как вы чувствуете себе сейчас, вспоминая три месяца в оккупации?
Кошмары снятся до сих пор.
Что именно снится?
Разное. Как попадают снаряды в дом, как я вижу разорванные тела своих детей. Разное страшное.
Сразу уточним: в вашей семье никто не погиб?
Никто, все остались живы.
Помните ли вы свою первую встречу с оккупантами. Как это было?
На пятый день с начала оккупации в село приехали старые пазики из Донецка или Луганска с людьми, которые являются опорой режима в псевдореспубликах. Они по очереди проверяли каждый дом, заходили человек по 15. В нашей деревне около 300 домов, из них обитаемых на тот момент было 150.
Я услышал лай собаки, вышел посмотреть – стоят с автоматами возле входной двери. «Сколько человек в доме?». – «Восемь». – «Собирайте всех в одну кучу, сейчас будем вас проверять».
Зашли, начали рыскать по всему дому. Позабирали телефоны, документы, паспорта. «Оружие есть?», – спрашивают. У меня был травматический пистолет, я сказал: «Да, есть». «Неси, – говорят. – Откуда у тебя пистолет?». «Вот разрешение», – показываю. «Пистолет мы забираем». Я говорю: «Почему?». «Не положено. И ты поедешь с нами на фильтрацию».
Погрузили меня и еще моего соседа адвоката, который напротив живет. Повезли непонятно куда, где у них «штаб». Потом допрашивали.
Что стало поводом для пыток?
Не в этот раз. Первая фильтрация была без физического воздействия. Это был пятый день вторжения, они вели себя еще более-менее адекватно. Искали АТОшников и всех, кто так или иначе связан с силовыми структурами, а на все остальное не обращали внимания. С нами был еще молодой парень, который только отслужил армию – вот с ним они дольше разговаривали. Парень выглядел не очень хорошо. Нельзя сказать, что его били, но наверняка на него оказывалось более жесткое воздействие.
Меня кто-то сдал. Они сразу знали, что я директор местной телекомпании и знали, кто владелец канала. Наша телекомпания была опосредованно в собственности сына бывшего министра внутренних дел Арсена Авакова. Все это они уже знали и просто проверяли, буду ли я врать. Гоняли вопросами, пытались найти какие-то несовпадения. Но в конце даже пистолет вернули. Единственное, что в доме по мелочам пропали сигареты, зубные щетки, дезодоранты. Вот такая была первая встреча.
А потом?
Через день или два в село заехали уже массово артиллеристы, Росгвардия и полк из Осетии. Их было до двух тысяч человек. Позанимали все пустые дома, везде пооткрывали ворота, посрывали замки. Во дворы загоняли БМП, БТРы и Камазы с Уралами. А Грады, Ураганы, Тайфуны, танки и САУ попрятали в лесу – оттуда как раз обстреливали Северную Салтовку в Харькове. К нам в дом ломились, но на этот раз «без фанатизма».
Где-то через три недели в шесть утра залаял пес. Опять они со всех сторон. Но уже по-другому экипированы: хорошая форма, камеры на шлемах, оружие посерьезней. Сразу было понятно, что непростые ребята. Эти вообще пытались меня выбросить из дома. Говорят: «Вам нужно освободить этот дом». Я спрашиваю: «Как вы себе это представляете? У меня четверо детей, двое стариков, на улице мороз -20. Вы хотите меня на улицу выставить?».
Пытались к чему-то придраться, начали рыскать в моей телефонной книге, смотреть фотографии и последние запросы в Google. «Где тут еще пустые дома?», - спрашивают. Я говорю: «Все пустые заняты, тут ничего не осталось». Это была как раз та спецура, которая поселилась в нашей деревне и на подвал которой я попал чуть позже.
Олег Юхт з дружиною та дітьми
Чего они хотели добиться от вас, когда забрали на подвал?
Я до сих пор этого не знаю. Повод был следующий у них. Я вышел утром гулять с собакой, смотрю – копошатся у соседки. Это уже обычная практика, когда идешь, а они где-то шарятся и грабят. Я говорю: «Ребята, здесь человек живет, не надо здесь шариться». И кричу: «Тетя Нина, у вас все в порядке?».
Выходит один – они в масках были, но я его узнал. Это был тот, который пытался меня из дому выкинуть. Говорит: «С ней все в порядке. Вы успокойтесь, идите к себе в дом, к вам сейчас придут». Я домой, предупредил своих: сейчас будет шухер, быстро все прячьте. Надо было прятать телефоны и зарядки, чтобы не поотбирали. У нас к тому времени связи не было, но иногда можно было отправить SMS или найти точку позвонить. Нас в доме восемь человек и у всех телефоны. Мы выбрали два, по которым связывались, и их нужно было особенно тщательно прятать.
Приходят, спрашивают: «У вас машина есть?». – «Да, есть». – «Белый микроавтобус?». – «Да». У нас две машины: у меня Hyundai, а у жены старенький микроавтобус Mercedes, на котором она возила детей в школу. И они такие: «Вчера ночью видели белый микроавтобус, который перевозил наводчиков». Я говорю: «Ну это чушь. Во-первых, у него аккумулятор снят. А во-вторых, снег лежит и видно, что от гаража до ворот никто ни ездил, следов нету».
Зашли, опять обыски. Нашли в телефоне какие-то сьемки, когда я гулял с собакой по нашему лесу: «Ты тут отмеряешь шаги, координаты». Какой-то бред несли. «Ты – наводчик. Все, забираем для проверки микроавтобус, тебя и поехали».
У нас в деревне действительно был наводчик. Может быть, они могли меня подозревать. А может, им нужен был просто микроавтобус, чтобы отжать. И чтобы это выглядело, как будто они не грабители, то попрессовать человека так, чтобы он был рад и счастлив, что отделался только микроавтобусом.
Вы ведь, наверняка, читали роман Оруэлла «1984», где описаны методы тоталитарной машины? Я к тому, что там над главным героем долго издеваются, в результате его ломают, и в конце романа герой уже искренне «любит Старшего Брата». В действиях российских оккупантов вы узнали эту «высокую философию»?
Ну нет, нет. Это гнилые такие гэбисты. Им не надо было, чтобы я кого-то полюбил. Отмороженные абсолютно негодяи, которые осознанно делают мерзости, подлости и жуткие преступления, совершенно отдавая себе отчет в том, что они делают.
Какие методы они предпринимали?
Били, резали пальцы, резали руки, стреляли над головой. Методы у них очень широкие. Ставят тебя на колени и стреляют из пистолета над ухом, перед тем просто отводят тебя к забору и начинают бросать нож рядом с ухом. На следующий день я не мог встать, все болело.
Все время держали в мешке на голове. Разыграно это для того, чтобы человек потерял ориентацию во времени и пространстве. Делают все по отработанной модели. Мешок снимали только для того, чтобы что-то спросить, показать или чтобы ты что-то написал.
После того, как уже прочитал, что они делали с другими людьми, то понял, что в моем случае был еще мягкий вариант. Раны и шрамы на руках, где они резали, у меня остались. Но сильно они меня не покалечили.
Может, потому, что не нашли какой-либо связи с военными или спецслужбами и не смогли найти никаких оснований того, что я наводчик. Нашли письмо мне как директору телеканала от замначальника СБУ о том, что в преддверии 9 мая просим вас воздержаться от трансляции коммунистических и нацистских моментов. СБУ любит отправлять такое руководителям телекомпаний. Помню, секретарша сбросила мне это письмо и спросила, что с ним делать. Я тогда сказал ей: «Ответь, что мы и так работаем в рамках закона». Вот они прицепились к этому письму. Нашли еще какие-то переписки, в которых заходил разговор о русне или ситуации в Донецке. Это было как у всех нормальных людей: мы же знаем, что Россия напала на Украину и что они сделали з Донбассом. Не помню уже нюансов этих переписок, но в принципе ничего такого, за что можно было бы серьезно придраться.
Но в том же подвале я слышал крики человека. Этот крик до сих пор сниться мне по ночам. Я живу больше 50 лет – и не представляю, чтобы человек мог издавать такие звуки. Это звуки животного, нечеловеческие просто. Человека, который сейчас умрет и который испытывает невыносимую боль.
Как думаете, в России специально учатся проводить пытки людей? Или это импровизация на базе рашистской идеологии?
Это спецура и у них целая методика. Начинают от малого. Сначала разговоры. Дальше закинули меня в вагон, закрыли, нацепили мешок, потом втроем с красными фонариками, как в фильме «Терминатор», заскакивают в этот вагончик, начинают почему-то бить по стенам. Светят мне в глаза: «Отвечай!».
Вся методика пыток у них отработана однозначно. По крайней мере у тех, которые были у нас. Это не простые солдаты, а специально обученные фсбшники или грушники.
В то время еще не было известно о Буче, Ирпене и Гостомеле. Помните, как узнали? Удивились этим новостям?
Единственное, что меня удивило, – такая жесткость к гражданским, когда убивали и девушек, и обычных проезжих. У нас такого не было. Понимаете, у нас 10 км от границы, еще не хватало, чтобы они такой террор устроили за 10 км от границы. Они и так устроили террор, и так сколько у нас было погибших, замученных и запытанных. Первое время они старались с гражданским населением не то что заигрывать, но показывать миролюбие. Но потом чем дальше, тем хуже. Уже и на улицах бросались, и ходить запрещали, все постепенно усугублялось.
Давали ли вы уже показания украинской прокуратуре или полиции?
Пока я за границей, то ни с кем не разговаривал. В Украине возвращаться некуда. Собираюсь поехать посмотреть, что осталось от дома. У нас все разбомбили и разворовали, а территория до сих пор заминирована. Знаю, что все, кто возвращались, давали показания. Мне это еще предстоит.
Как вам удалось выехать?
Мы ждали до последнего в надежде, что нас освободят. Но в ночь с 22 по 23 мая, как раз накануне моего дня рождения, обстрелы были такой силы, что оставаться уже было невозможно. В тот вечер сгорело, может, около 16 домов. Утром я вышел и увидел группу, скажем так, активистов из села, которые сказали: «Мы выезжаем, потому что так дальше жить невозможно. Едете с нами? Езжайте!».
Если бы мы остались, то сами уже никуда бы не выехали: нас 8 человек и в одну машину мы не помещались. Я сам не смог бы вывезти семью.
Этими нашими деревенскими активистами и был разработан маршрут. Договорились, что орки пропустят нас по крайней мере до России. Доехать 10 километров до границы – это было целое дело. На блокпостах стояли донетчане и луганчане. А там и зеки, и кого только нет. Беззубые, с татуировками. Нарваться на то, что эти отморозки тебя грабанут или отберут машину… сколько случаев таких было.
Выехали утром, до границы добрались только в 17.00. А там опять фильтрация. Рылись во всех сумках, разворачивали все пакованы, и только ночью мы прошли границу.
Нас было 30 человек и 13 машин. Стал вопрос, где всем переночевать. Нам подсказали лагерь беженцев типа от Красного Креста в Белгороде. Приезжаем туда – на входе стоят автоматчики, и давай опять вещи проверять, опрашивать, брать отпечатки пальцев. Два часа ночи на дворе, дайте поспать! «У нас так положено», – говорят. Оказалось, что это их государственный лагерь беженцев и так они принимают украинцев. Как в концлагере.
Мы развернулись и ушли. Нашли волонтеров: они могли разместить на квартире до 12 человек, но уговорили принять нас всех. А дальше – четверо суток до границы с Литвой. В Брянске была история: нашу колонну машин на украинских номерах приняли за ДРГ. Кто-то стуканул, видимо. Тут же окружили со всех сторон, вызвали фбсшников, опять допросы. С другой стороны, это нам помогло. Потому что они так обшманали нас в этом Брянске, что на следующее утро дали в сопровождение две полицейские машины, чтобы те препроводили нас за территорию области.
В шесть утра четвертого дня доехали до литовской границы. Там российская сторона продержала нас до вечера. Люди проходят, проезжают группами, а украинских беженцев держат просто так. Чтобы жизнь медом не казалась.
Під час окупації
После всего пережитого как относитесь к идее о хороших русских?
Есть русня, которая поломала нам жизнь. Разбираться с ними будем потом. Хороший россиянин – это тот, который отсидел срок или у которого есть протокол о том, что он вышел на пикет.
В первые дни мы были шокированы, что никто из них не вышел и не скинул эту власть. У меня много родственников в России. Для нас был шок: оказывается, они все это поддерживают. Я оборвал все контакты.
Вопрос очень простой: вы выходили на пикет? Есть у вас протокол о задержании? Есть у вас постановление о наложении административного штрафа или об аресте? Если таких бумажек нету – нам не о чем разговаривать.
Как вас изменило пережитое?
Моя жизнь, которой она была до этого, закончилась. Все, что у нас было, отобрали. У меня не осталось работы, дома, который мы стоили. Все изменилось. Теперь надо по-новому строить жизнь, абсолютно с нуля. У меня был бизнес – его нет. Был хороший большой дом – в него возвращаться нельзя. Во-первых, он разрушен, во-вторых, там везде мины и в ближайшие лет десять там жить нельзя. У меня дети – выйдут, подорвутся. У нас в лесу все заминировано, люди до сих пор взрываются.
Сейчас мне надо, чтобы дети начали учиться здесь в Германии. Собственно говоря, они сейчас этим и занимаются. Что касается детей – пускай учатся.
Я же до сих пор не могу собраться с мыслями, чем мне заниматься. Та журналистика, которой я занимался, после войны кажется мне детским садом. Критиковать местную власть? Ну детский сад какой-то.
Война поменяла отношение к тому, чем я занимался, и к тому, что происходило вообще в нашей стране. Что у нас за народ такой? Януковича выбирает, у нас Кернеса мэром выбирал. И все эти люди остались же в Харькове, понимаете. До сих пор еще находятся там люди, которые любят «русский мир».
Я так понимаю, что в селе вас свои же сдали?
Да. И как с этими людьми можно жить? Даже если представим, что война закончится в мае, русню выгоним и начнем восстанавливать... Я не знаю, кто из людей в моей деревне меня сдавал. Среди 150 человек, с которыми мы последнее время общались, я уверен максимум в 15 – в том, что это хорошие нормальные украинцы, с которыми можно иметь дело.
Тем не менее, вы планируете сейчас вернуться в Украину.
Я не то что планирую, я мечтаю об этом. Все мечтают, но детей не отпущу точно. Харьков до сих пор обстреливают. У нас нет возможности пока зацепиться в Украине. Я-то один с удовольствием приеду и начну что-то делать, а детей мне просто некуда везти.
Есть ли в Германии какие-то программы психологической поддержки, которые вы могли бы пройти. Думали об этом? Или же справляетесь сами в семейном кругу?
Я раздумывал о том, чтобы обратиться. Но потом решил, что и сам могу справиться. Действительно, у нас семья большая, мы все это пережили вместе, мы все это обсуждаем. Пока что, думаю, эта терапия лучше, чем выговориться незнакомому человеку. Ведь как терапия работает? Ты просто выговариваешься и становится легче. Думаю, мы справимся и без постороннего человека.